• No products in the cart.

Login

Дама с собачкой

Part 1 - Часть первая

Говори́ли, что на на́бережной появи́лось но́вое лицо́: да́ма с соба́чкой. Дми́трий Дми́трич Гу́ров, кото́рый про́жил в Я́лте уже́ две неде́ли и привы́к тут, то́же стал интересова́ться но́выми ли́цами. Он сиде́л в павильо́не у Верне́ и смотре́л, как по на́бережной прошла́ молода́я да́ма, невысо́кая блонди́нка, в бере́те; за ней бежа́ла бе́лая соба́чка. И пото́м он встреча́л её в городско́м саду́ по не́скольку раз в день. Она́ гуля́ла одна́, всё вре́мя в том же бере́те, с бе́лой соба́чкой; никто́ не знал, кто она́, и называ́ли её про́сто так: да́ма с соба́чкой.

«Е́сли она́ здесь без му́жа и без знако́мых, – ду́мал Гу́ров, – то бы́ло бы не ли́шнее познако́миться с ней».
Ему́ не́ было ещё сорока́, но у него́ была́ уже́ дочь двена́дцати лет и два сы́на гимнази́ста. Его́ жени́ли ра́но, когда́ он был ещё студе́нтом второ́го ку́рса, и тепе́рь жена́ каза́лась в полтора́ ра́за ста́рше его́. Э́то была́ же́нщина высо́кая, пряма́я, ва́жная и, как она́ сама́ себя́ называ́ла, мы́слящая. Она́ мно́го чита́ла, не писа́ла в пи́сьмах «ъ», называ́ла му́жа не Дми́трием, а Дими́трием, а он вта́йне счита́л её глу́пой, у́зкой, боя́лся её и не люби́л быва́ть до́ма. Изменя́ть ей он на́чал уже́ давно́, изменя́л ча́сто и, возмо́жно, поэ́тому о же́нщинах говори́л почти́ всегда́ пло́хо, называ́л их «ни́зшая ра́са». Но без «ни́зшей ра́сы» он не мог бы прожи́ть и двух дней.

В о́бществе мужчи́н ему́ бы́ло ску́чно, с ни́ми он ма́ло говори́л, был хо́лоден, но когда́ находи́лся среди же́нщин, то чу́вствовал себя́ свобо́дно и знал, о чём говори́ть с ни́ми и как вести́ себя́; и да́же молча́ть с ни́ми ему́ бы́ло легко́. В его́ хара́ктере, во всей его́ приро́де бы́ло что́-то, что привлека́ло к нему́ же́нщин; он знал об э́том, и самого́ его́ то́же кака́я-то си́ла влекла́ к ним.

Большо́й о́пыт, в са́мом де́ле го́рький о́пыт, научи́л его́ давно́, что любо́й рома́н, кото́рый снача́ла ка́жется ми́лым и лёгким приключе́нием, у поря́дочных люде́й, осо́бенно у нереши́тельных москвиче́й, обяза́тельно выраста́ет в це́лую зада́чу, о́чень сло́жную и неприя́тную. Но при ка́ждой но́вой встре́че с интере́сной же́нщиной э́тот о́пыт ка́к-то забыва́лся, и хоте́лось жить, и всё каза́лось так про́сто.

И вот одна́жды ве́чером он обе́дал в саду́, а да́ма в бере́те ме́дленно подходи́ла, что́бы заня́ть сосе́дний стол. Всё в ней говори́ло ему́, что она́ из поря́дочного о́бщества, за́мужем, в Я́лте в пе́рвый раз и одна́, что ей ску́чно здесь…

Когда́ да́ма се́ла за сосе́дний стол недалеко́ от него́, он вспо́мнил расска́зы о лёгких побе́дах, о пое́здках в го́ры, и ему́ вдруг пришла́ в го́лову мысль о коро́тком рома́не с неизве́стною же́нщиной, кото́рой не зна́ешь по и́мени и фами́лии. Он ла́сково позва́л к себе́ соба́чку и, когда́ та подошла́, погрози́л ей па́льцем. Соба́чка заворча́ла. Гу́ров опя́ть погрози́л. Да́ма посмотре́ла на него́ и сра́зу же отвела́ глаза́. – Она́ не куса́ется, – сказа́ла она́ и покрасне́ла.
– Мо́жно дать ей что́-нибудь? – И когда́ она́ сказа́ла «да», он спроси́л приве́тливо:
– Вы давно́ прие́хали в Я́лту?
– Дней пять.
– А я уже́ живу́ здесь почти́ две неде́ли. Помолча́ли немно́го.
– Вре́мя идёт бы́стро, и здесь так ску́чно! – сказа́ла она́.
– Э́то то́лько обы́чно говоря́т, что здесь ску́чно. Живёт челове́к у себя́ где́-нибудь в Белёве или Жи́здре – и ему́ не ску́чно, а прие́дет сюда́: «Ах, ску́чно! Ах, пыль!» Поду́маешь, что он из Грена́ды прие́хал.
Она́ засмея́лась. Пото́м они́ продолжа́ли есть в молча́нии, как незнако́мые; но по́сле обе́да пошли́ ря́дом – и начался́ лёгкий весёлый разгово́р люде́й свобо́дных, дово́льных, кото́рым всё равно́, куда́ бы ни идти́, о чём ни говори́ть. Они́ гуля́ли и говори́ли о том, како́й стра́нный свет па́дает на мо́ре; вода́ была́ тако́го мя́гкого и тёплого цве́та, и по ней от луны́ шла золота́я доро́жка.

Гу́ров рассказа́л, что он москви́ч, по образова́нию фило́лог, но рабо́тает в ба́нке; гото́вился когда́-то петь в о́пере, но бро́сил, име́ет в Москве́ два до́ма… А от неё он узна́л, что она́ вы́росла в Петербу́рге, но вы́шла за́муж в С., где живёт уже́ два го́да, что пробу́дет она́ в Я́лте бо́льше ме́сяца и за ней, быть мо́жет, прие́дет её муж, кото́рому то́же хо́чется отдохну́ть. Она́ ника́к не могла́ объясни́ть, где рабо́тает её муж, и э́то ей само́й бы́ло смешно́. И узна́л ещё Гу́ров, что её зову́т А́нной Серге́евной.

Пото́м у себя́ в но́мере он ду́мал о ней, о том, что за́втра она́, наве́рное, встре́тится с ним. Так должно́ быть. Перед сно́м он вспо́мнил, что она́ ещё так неда́вно была́ гимнази́сткой, учи́лась всё равно́ как тепе́рь его́ дочь, вспо́мнил, ско́лько ещё несме́лости, нереши́тельности бы́ло в её сме́хе, в разгово́ре с незнако́мым, – должно́ быть, э́то пе́рвый раз в жи́зни она́ была́ одна́, в тако́й ситуа́ции, когда́ за ней хо́дят и на неё смо́трят, и говоря́т с ней то́лько с одно́й та́йной це́лью, и она́ не мо́жет не понима́ть э́того. Вспо́мнил он её то́нкую, сла́бую ше́ю, краси́вые се́рые глаза́. «Что́-то в ней есть жа́лкое всё-таки», – поду́мал он и лёг спать.

Part 2 - Часть вторая

Прошла́ неде́ля по́сле знако́мства. Был пра́здничный день. В ко́мнатах бы́ло ду́шно, а на у́лице дул ве́тер. Весь день хоте́лось пить, и Гу́ров ча́сто заходи́л в павильо́н и предлага́л А́нне Серге́евне то во́ду, то моро́женое. Идти́ бы́ло не́куда. Ве́чером, когда́ пого́да ста́ла лу́чше, они́ пошли́ на на́бережную, что́бы посмотре́ть, как придёт парохо́д.

На на́бережной бы́ло мно́го люде́й; собрали́сь встреча́ть кого́-то, держа́ли буке́ты цвето́в. И тут мо́жно бы́ло легко́ заме́тить две осо́бенности наря́дной я́лтинской толпы́: ста́рые да́мы бы́ли оде́ты как молоды́е, и бы́ло мно́го генера́лов. Из-за плохо́й пого́ды парохо́д пришёл по́здно, когда́ уже́ се́ло со́лнце.
А́нна Серге́евна смотре́ла на парохо́д и на пассажи́ров, как бу́дто иска́ла знако́мых, и когда́ обраща́лась к Гу́рову, то глаза́ у неё горе́ли.

Она́ мно́го говори́ла, и её вопро́сы бы́ли коро́ткими, и она́ сама́ сра́зу же забыва́ла, о чём спра́шивала. Лю́ди на́чали уходи́ть, уже́ совсе́м не́ было ве́тра, а Гу́ров и А́нна Серге́евна стоя́ли, как бу́дто жда́ли кого́-то. А́нна Серге́евна уже́ молча́ла и не смотре́ла на Гу́рова.
– Пого́да к ве́черу ста́ла полу́чше, – сказа́л он.
– Куда́ же мы тепе́рь пойдём? Не пое́хать ли нам куда́-нибудь? Она́ ничего́ не отве́тила. Тогда́ он внима́тельно посмотре́л на неё и вдруг о́бнял её и поцелова́л в гу́бы, и сра́зу же он со стра́хом посмотре́л: не ви́дел ли кто?
– Пойдёмте к вам… – сказа́л он ти́хо. И они́ пошли́ бы́стро.

У неё в но́мере бы́ло ду́шно, па́хло духа́ми, кото́рые она́ купи́ла в япо́нском магази́не. Гу́ров смотре́л на неё тепе́рь и ду́мал: «Каки́х то́лько не быва́ет в жи́зни встреч!» От про́шлого у него́ оста́лось воспомина́ние о до́брых же́нщинах, весёлых от любви́, благода́рных ему́ за сча́стье, хотя́ бы о́чень коро́ткое; и о таки́х, – как, наприме́р, его́ жена́, – кото́рые люби́ли с ли́шними разгово́рами, неесте́ственно, как бу́дто то была́ не любо́вь, не страсть, а что́-то бо́лее ва́жное; и о таки́х двух-трёх, о́чень краси́вых, холо́дных, у кото́рых бы́ло жела́ние взять у жи́зни бо́льше, чем она́ мо́жет дать, и э́то бы́ли не пе́рвой мо́лодости, не у́мные же́нщины, и когда́ Гу́ров перестава́л их люби́ть, то ненави́дел их красоту́.

Но тут всё та же несме́лость нео́пытной мо́лодости, нереши́тельность. А́нна Серге́евна, э́та «да́ма с соба́чкой», к тому́, что произошло́, отнесла́сь ка́к-то осо́бенно, о́чень серьёзно, как к своему́ паде́нию, – так каза́лось, и э́то бы́ло стра́нно и не к ме́сту. Она́ гру́стно сиде́ла и ду́мала, и была́ похо́жа на гре́шницу со ста́рой карти́ны.

– Нехорошо́, – сказа́ла она́. – Вы же пе́рвый меня́ не уважа́ете тепе́рь.
На столе́ в но́мере был арбу́з. Гу́ров отре́зал себе́ кусо́к и стал ме́дленно есть. Прошло́ полчаса́ в молча́нии. А́нна Серге́евна была́ чи́стой, поря́дочной же́нщиной; бы́ло ви́дно, что у неё нехорошо́ на душе́.
– Почему́ бы я мог переста́ть уважа́ть тебя́? – спроси́л Гу́ров. – Ты сама́ не зна́ешь, что говори́шь.
– Пусть Бог меня́ прости́т! – сказа́ла она́ и начала́ пла́кать. – Э́то ужа́сно.
– Ты как бу́дто опра́вдываешься.
– Чем мне оправда́ться? Я плоха́я, ни́зкая же́нщина, я себя́ не уважа́ю и не ду́маю опра́вдываться. Я не му́жа обману́ла, а себя́. И не сейча́с то́лько, а уже́ давно́ обма́нываю. Мой муж, быть мо́жет, че́стный, хоро́ший челове́к, но ведь он лаке́й! Я не зна́ю, что он де́лает там, как рабо́тает, а зна́ю то́лько, что он лаке́й. Мне, когда́ я вы́шла за него́ за́муж, бы́ло два́дцать лет, мне бы́ло интере́сно, мне хоте́лось чего́-нибудь лу́чшего; ведь есть же, – говори́ла я себе́, – друга́я жизнь. Хоте́лось пожи́ть! Пожи́ть и пожи́ть… Вы э́того не понима́ете, но, пове́рьте мне, со мной что́-то де́лалось, меня́ нельзя́ бы́ло останови́ть, я сказа́ла му́жу, что больна́, и пое́хала сюда́… И здесь всё ходи́ла, как ненорма́льная… и вот я ста́ла ни́зкой же́нщиной, кото́рую никто́ не бу́дет уважа́ть.

Гу́рову бы́ло уже́ ску́чно слу́шать, всё э́то ему́ каза́лось неожи́данным и стра́нным; е́сли бы она́ не пла́кала, то мо́жно бы́ло бы поду́мать, что она́ шу́тит и́ли игра́ет роль.
– Я не понима́ю, – сказа́л он ти́хо, – что же ты хо́чешь?
– Ве́рьте, ве́рьте мне, прошу́ вас… – говори́ла она́. – Я люблю́ че́стную, чи́стую жизнь, а грех мне неприя́тен, я сама́ не зна́ю, что де́лаю. Просты́е лю́ди говоря́т: нечи́стый попу́тал. И я могу́ тепе́рь про себя́ сказа́ть, что меня́ попу́тал нечи́стый.
– Хва́тит, хва́тит… – говори́л он.

Он смотре́л ей в глаза́, целова́л её, говори́л ти́хо и ла́сково, и она́ успоко́илась, ста́ла сно́ва весёлой, и они́ ста́ли смея́ться. Пото́м, когда́ они́ вы́шли, на на́бережной не́ было ни души́, каза́лось, что го́род со свои́ми кипари́сами совсе́м мёртв, но мо́ре ещё шуме́ло и би́лось о бе́рег. Они́ реши́ли пое́хать в Ореа́нду.
– Я сейча́с внизу́ узна́л твою́ фами́лию: фон Ди́дериц, – сказа́л Гу́ров. – Твой муж не́мец?
– Нет, у него́, ка́жется, дед был не́мец, но сам он правосла́вный. В Ореа́нде сиде́ли недалеко́ от це́ркви, смотре́ли вниз на мо́ре и молча́ли.

Я́лта была́ чуть видна́ в у́треннем тума́не, над гора́ми стоя́ли бе́лые облака́. Бы́ло ти́хо, и шум мо́ря говори́л о споко́йствии, о ве́чном сне, како́й ждёт нас. Так шуме́ло внизу́, когда́ ещё тут не́ было ни Я́лты, ни Ореа́нды, тепе́рь шуми́т и бу́дет шуме́ть, когда́ нас не бу́дет. Гу́ров сиде́л ря́дом с молодо́й же́нщиной, кото́рая э́тим ра́нним у́тром каза́лась тако́й краси́вой, споко́йно смотре́л на мо́ре, го́ры, облака́, широ́кое не́бо и ду́мал, как всё прекра́сно в э́том ми́ре, всё, кро́ме того́, что мы са́ми ду́маем и де́лаем, когда́ забыва́ем о вы́сших це́лях жи́зни, о своём челове́ческом досто́инстве. Подошёл како́й-то челове́к, посмотре́л на них и ушёл. И э́то то́же показа́лось так таи́нственно и краси́во. Ви́дно бы́ло, как пришёл парохо́д из Феодо́сии.
– Уже́ у́тро, – сказа́ла А́нна Серге́евна по́сле молча́ния.
– Да. Пора́ домо́й. Они́ верну́лись в го́род.

Пото́м ка́ждый по́лдень они́ встреча́лись на на́бережной, за́втракали вме́сте, обе́дали, гуля́ли, смотре́ли на мо́ре. Она́ говори́ла, что пло́хо спит и что у неё си́льно бьётся се́рдце, задава́ла одни́ и те же вопро́сы и волнова́лась, и боя́лась, что он недоста́точно её уважа́ет. И ча́сто в саду́, когда́ ря́дом с ни́ми никого́ не́ было, он вдруг привлека́л её к себе́ и целова́л со стра́стью.

Э́ти поцелу́и среди́бе́лого дня, страх, что их мо́гут уви́деть, за́пах мо́ря и пра́здные, наря́дные лю́ди, кото́рых они́ везде́ постоя́нно встреча́ли, как бу́дто измени́ли его́; он говори́л А́нне Серге́евне о том, как она́ хороша́, был по́лон стра́сти, не отходи́л от неё никуда́, а она́ ча́сто о чём-то ду́мала и всё вре́мя проси́ла его́ сказа́ть пра́вду, что он её не уважа́ет, ниско́лько не лю́бит, а то́лько ви́дит в ней ни́зкую, гре́шную же́нщину.

Почти́ ка́ждый ве́чер попо́зже они́ уезжа́ли куда́-нибудь за́ город, и прогу́лка удава́лась, впечатле́ния всегда́ бы́ли прекра́сны. Жда́ли, что прие́дет муж. Но пришло́ от него́ письмо́, в кото́ром он сообща́л, что у него́ о́чень боле́ли глаза́, и проси́л жену́ поскоре́е верну́ться домо́й. А́нна Серге́евна заспеши́ла.
– Э́то хорошо́, что я уезжа́ю, – говори́ла она́ Гу́рову. – Э́то сама́ судьба́.

Он провожа́л её до вокза́ла. Е́хали це́лый день. Когда́ она́ сади́лась в ваго́н по́езда и когда́ прозвене́л второ́й звоно́к, она́ сказа́ла:
– Да́йте я посмотрю́ на вас ещё… Посмотрю́ ещё раз. Вот так. Она́ не пла́кала, но была́ грустна́, как бу́дто больна́, и лицо́ у неё дрожа́ло. – Я бу́ду о вас ду́мать… вспомина́ть, – говори́ла она́. – Госпо́дь с ва́ми, остава́йтесь. Мы навсегда́ проща́емся, э́то так ну́жно, потому́ что нам не на́до бы совсе́м встреча́ться. Ну, госпо́дь с ва́ми.

По́езд ушёл бы́стро, и через мину́ту уже́ не́ было слы́шно шу́ма. Гу́ров оста́лся на вокза́ле оди́н и смотре́л в темноту́ с таки́м чу́вством, как бу́дто то́лько что просну́лся. И он ду́мал о том, что вот в его́ жи́зни бы́ло ещё одно́ приключе́ние, и оно́ то́же уже́ ко́нчилось, и оста́лось тепе́рь воспомина́ние…

Он был взволнова́н, гру́стен и немно́го сожале́л о том, что между ни́ми произошло́; ведь э́та молода́я же́нщина, с кото́рой он бо́льше уже́ никогда́ не уви́дится, не была́ с ним сча́стлива; он был ве́жлив с ней и ла́сков, но всё же в его́ ла́сках чу́вствовалась лёгкая насме́шка го́рдого счастли́вого мужчи́ны, кото́рый был почти́ в два ра́за ста́рше её. Всё вре́мя она́ называ́ла его́ до́брым, необыкнове́нным; наве́рное, он каза́лся ей не тем, чем был на са́мом де́ле, зна́чит, он обма́нывал её…

Здесь, на ста́нции, уже́ па́хло о́сенью, ве́чер был почти́ холо́дный. «Пора́ и мне на се́вер, – ду́мал Гу́ров, когда́ уходи́л с вокза́ла. – Пора́!»

Part 3 - Часть третья

До́ма, в Москве́, уже́ была́ зима́, и по утра́м, когда́ де́ти собира́лись в гимна́зию и пи́ли чай, бы́ло темно́. Уже́ начали́сь моро́зы. Когда́ идёт пе́рвый снег, прия́тно ви́деть бе́лую зе́млю, бе́лые кры́ши, дыша́ть мя́гко, легко́, и в э́то вре́мя вспомина́ются ю́ные го́ды.

Бе́лые от сне́га берёзы бли́же к се́рдцу, чем кипари́сы, и ря́дом с ни́ми уже́ не хо́чется ду́мать о гора́х и мо́ре. Гу́ров был москви́ч, верну́лся он в Москву́ в хоро́ший, моро́зный день, и когда́ наде́л шу́бу и тёплые перча́тки и прошёлся по Петро́вке, и когда́ в суббо́ту ве́чером услы́шал звон колоколо́в, то неда́вняя пое́здка и места́, в кото́рых он был, переста́ли быть ему́ интере́сны.

Понемно́гу он вновь привы́к к моско́вской жи́зни, уже́ с интере́сом чита́л по три газе́ты в день и говори́л, что не чита́ет моско́вских газе́т из при́нципа. Ему́ уже́ хоте́лось в рестора́ны, клу́бы, на обе́ды, пра́здники, и уже́ ему́ бы́ло прия́тно, что у него́ быва́ют изве́стные арти́сты и что в До́кторском клу́бе он игра́ет в ка́рты с профе́ссором…

Пройдёт како́й-нибудь ме́сяц, и А́нна Серге́евна, каза́лось ему́, забу́дется и то́лько ре́дко бу́дет сни́ться с улы́бкой, как сни́лись други́е. Но прошло́ бо́льше ме́сяца, наступи́ла глубо́кая зима́, а в па́мяти всё бы́ло я́сно, как бу́дто расста́лся он с А́нной Серге́евной то́лько вчера́. И воспомина́ния станови́лись всё сильне́е. Слы́шал ли он в вече́рней тишине́ в своём кабине́те голоса́ дете́й и́ли му́зыку в рестора́не, как вдруг вспомина́лось всё: и то, что бы́ло на на́бережной, и ра́ннее у́тро с тума́ном на гора́х, и парохо́д из Феодо́сии, и поцелу́и.

Он до́лго ходи́л по ко́мнате, и вспомина́л, и улыба́лся, и пото́м воспомина́ния переходи́ли в мечты́, и про́шлое ока́зывалось ря́дом с тем, что бу́дет. А́нна Серге́евна не сни́лась ему́, а шла за ним везде́ и наблюда́ла за ним. Он закрыва́л глаза́ и ви́дел её, как живу́ю, и она́ каза́лась краси́вее, моло́же, ла́сковее, чем была́; и сам он каза́лся себе́ лу́чше, чем был тогда́, в Я́лте.

Она́ по вечера́м смотре́ла на него́ из кни́жного шка́фа и из угла́, он слы́шал, как она́ ды́шит, слы́шал ла́сковый лёгкий шум её оде́жды. На у́лице он провожа́л взгля́дом же́нщин, иска́л, нет ли похо́жей на неё…

И ему́ уже́ о́чень хоте́лось рассказа́ть кому́-нибудь свои́ воспомина́ния. Но до́ма нельзя́ бы́ло говори́ть о свое́й любви́, а кро́ме до́ма – не́где. Не в ба́нке же. И о чём говори́ть? Ра́зве он люби́л тогда́? Ра́зве бы́ло что́-нибудь краси́вое, поэти́ческое и́ли про́сто интере́сное в его́ отноше́ниях к А́нне Серге́евне? И он до́лжен был говори́ть нея́сно о любви́, о же́нщинах, и никто́ не понима́л, в чём де́ло, и то́лько жена́ говори́ла:
– Тебе́, Дими́трий, совсе́м не идёт э́та роль. Одна́жды но́чью, когда́ он выходи́л из До́кторского клу́ба со свои́м знако́мым, Гу́ров сказа́л:
– Е́сли б вы зна́ли, с како́й прекра́сной же́нщиной я познако́мился в Я́лте!
Его́ знако́мый собра́лся уезжа́ть, но вдруг останови́лся и закрича́л:
– Дми́трий Дми́трич!
– Что?
– А вы бы́ли пра́вы: ры́ба ведь была́ несве́жая!

Э́ти слова́, таки́е обы́чные, почему́-то вдруг показа́лись Гу́рову гру́быми, нечи́стыми. Каки́е ужа́сные обы́чаи, каки́е ли́ца! Каки́е глу́пые но́чи, каки́е неинтере́сные дни! Игра́ в ка́рты, пья́нство, постоя́нные разгово́ры всё вре́мя об одно́м. На нену́жные дела́ и разгово́ры ухо́дит лу́чшая часть вре́мени, лу́чшие си́лы, и в конце́ концо́в остаётся кака́я-то глу́пая жизнь, и уйти́ и бежа́ть нельзя́!

Гу́ров не спал всю ночь, и зате́м весь день у него́ боле́ла голова́. И в сле́дующие но́чи он спал пло́хо, всё сиде́л в крова́ти и ду́мал и́ли ходи́л из угла́ в у́гол. Он уста́л от дете́й, он уста́л от ба́нка, не хоте́лось никуда́ идти́, ни о чём говори́ть.

В декабре́ на пра́здниках он собра́лся в доро́гу и сказа́л жене́, что уезжа́ет в Петербу́рг по дела́м – и уе́хал в С. Заче́м? Он и сам не знал хорошо́. Ему́ хоте́лось уви́деться с А́нной Серге́евной и поговори́ть, е́сли полу́чится. Прие́хал он в С. у́тром и за́нял в гости́нице лу́чший но́мер, где был се́рый пол и стол был се́рым от пы́ли. Швейца́р рассказа́л ему́, что фон Ди́дериц живёт на Ста́ро-Гонча́рной у́лице, в со́бственном до́ме, – э́то недалеко́ от гости́ницы, живёт хорошо́, бога́то, име́ет свои́х лошаде́й, его́ все зна́ют в го́роде. Швейца́р говори́л так: Дры́дыриц.

Гу́ров пошёл на Ста́ро-Гонча́рную, нашёл дом. Как раз напро́тив до́ма был забо́р, се́рый и дли́нный. «От тако́го забо́ра убежи́шь», – ду́мал Гу́ров и смотре́л то на о́кна, то на забо́р.

Он ду́мал: сего́дня выходно́й день, и муж, возмо́жно, до́ма. Да и всё равно́, домо́й к ней идти́ нельзя́. Е́сли же посла́ть запи́ску, то она́, наве́рное, ока́жется в рука́х у му́жа, и тогда́ всё бу́дет пло́хо. Лу́чше всего́ понаде́яться на слу́чай. И он всё ходи́л по у́лице и о́коло забо́ра и ждал э́того слу́чая. Через час он услы́шал игру́ на роя́ле, сла́бые и нея́сные зву́ки. Наве́рное, А́нна Серге́евна игра́ла.

Дверь вдруг откры́лась, и из неё вы́шла кака́я-то стару́шка, а за не́ю бежа́ла знако́мая соба́чка. Гу́ров хоте́л позва́ть соба́ку, но у него́ вдруг заби́лось се́рдце, и он от волне́ния не мог вспо́мнить, как её зову́т. Он ходи́л и всё бо́льше и бо́льше ненави́дел се́рый забо́р, и уже́ ду́мал, что А́нна Серге́евна забы́ла о нём и, быть мо́жет, уже́ прия́тно прово́дит вре́мя с други́м, и э́то так норма́льно для молодо́й же́нщины, кото́рая с утра́ до ве́чера ви́дит э́тот ужа́сный забо́р. Он верну́лся к себе́ в но́мер, до́лго сиде́л на дива́не и не знал, что де́лать, пото́м обе́дал, пото́м до́лго спал.

«Как всё э́то глу́по, – ду́мал он, когда́ просну́лся и посмотре́л на тёмные о́кна: был уже́ ве́чер. – Заче́м я так до́лго спал? Что же я тепе́рь но́чью бу́ду де́лать?» Он сиде́л на се́рой дешёвой крова́ти и ду́мал: «Вот тебе́ и да́ма с соба́чкой… Вот тебе́ и приключе́ние… Вот и сиди́ тут».

Ещё у́тром, на вокза́ле, он заме́тил большу́ю афи́шу с огро́мными бу́квами: в о́пере была́ премье́ра. Он вспо́мнил об э́том и пое́хал в теа́тр. «О́чень возмо́жно, что она́ быва́ет на премье́рах», – ду́мал он.

Теа́тр был по́лон. Бы́ло шу́мно. Всё вре́мя, пока́ зри́тели входи́ли и занима́ли места́, Гу́ров иска́л глаза́ми А́нну Серге́евну. Вошла́ и А́нна Серге́евна. Она́ се́ла в тре́тьем ряду́, и когда́ Гу́ров посмотре́л на неё, он по́нял я́сно, что для него́ тепе́рь во всём ми́ре нет бли́же, доро́же и важне́е челове́ка; э́та ма́ленькая же́нщина, кото́рая теря́лась в толпе́, ниче́м не замеча́тельная, была́ тепе́рь всей его́ жи́знью, его́ го́рем, ра́достью, еди́нственным сча́стьем, како́го он тепе́рь жела́л для себя́; и под зву́ки плохо́го орке́стра он ду́мал о том, как она́ хороша́.

Ду́мал и мечта́л. Вме́сте с А́нной Серге́евной вошёл и сел ря́дом о́чень высо́кий молодо́й челове́к; пока́ он шёл, каза́лось, что он постоя́нно всем кла́нялся. Наве́рное, э́то был муж, кото́рого она́ тогда́ в Я́лте с го́рьким чу́вством назвала́ лаке́ем.

И в са́мом де́ле, в его́ дли́нной фигу́ре бы́ло что́-то от лаке́я, улыба́лся он сла́дко и был о́чень похо́ж на лаке́я. В пе́рвом переры́ве муж ушёл кури́ть, она́ оста́лась в кре́сле. Гу́ров подошёл к ней и сказа́л неесте́ственно, с улы́бкой: – Здра́вствуйте. Она́ посмотре́ла на него́ и побледне́ла, пото́м ещё раз посмотре́ла с у́жасом и не пове́рила свои́м глаза́м. И он, и она́ молча́ли. Она́ сиде́ла, он стоя́л и боя́лся сесть ря́дом.

Ста́ло вдруг стра́шно, каза́лось, что все на них смо́трят. Но вот она́ вста́ла и бы́стро пошла́ к вы́ходу; он – за ней, и они́ шли по коридо́рам, по ле́стницам, то поднима́лись, то спуска́лись; перед ни́ми проходи́ли каки́е-то лю́ди в фо́рме, каки́е-то да́мы, дул ве́тер, па́хло табако́м. И Гу́ров, у кото́рого си́льно би́лось се́рдце, ду́мал: «О, го́споди! И к чему́ э́ти лю́ди, э́тот орке́стр…»

И в э́ту мину́ту он вдруг вспо́мнил, как тогда́ ве́чером на ста́нции он проводи́л А́нну Серге́евну и говори́л себе́, что всё ко́нчилось и они́ уже́ никогда́ не уви́дятся. Но как ещё далеко́ бы́ло до конца́! На у́зкой тёмной ле́стнице она́ останови́лась.

– Как вы меня́ испуга́ли! – сказа́ла она́, всё ещё бле́дная и взволно́ванная. – О, как вы меня́ испуга́ли! Я чуть жива́. Заче́м вы прие́хали? Заче́м?
– Но пойми́те, А́нна, пойми́те… – проговори́л он бы́стро, вполго́лоса. – Прошу́ вас, пойми́те…

Она́ смотре́ла на него́ со стра́хом, с любо́вью, смотре́ла внима́тельно, что́бы полу́чше запо́мнить его́ лицо́.
– Я так страда́ю! – продолжа́ла она́ и не слу́шала его́. – Я всё вре́мя ду́мала то́лько о вас, я жила́ мы́слями о вас. И мне хоте́лось забы́ть, забы́ть, но заче́м, заче́м вы прие́хали?

Вы́ше на ле́стнице два гимнази́ста кури́ли и смотре́ли вниз, но Гу́рову бы́ло всё равно́, он привлёк к себе́ А́нну Серге́евну и стал целова́ть её лицо́, щёки, ру́ки.
– Что вы де́лаете, что вы де́лаете! – говори́ла она́ в у́жасе. – Мы с ва́ми потеря́ли го́лову. Уезжа́йте сего́дня же, уезжа́йте сейча́с… Прошу́ вас… Сюда́ иду́т!

По ле́стнице сни́зу вверх кто́-то шёл.
– Вы должны́ уе́хать… – ти́хо продолжа́ла А́нна Серге́евна. – Слы́шите, Дми́трий Дми́трич. Я прие́ду к вам в Москву́. Я никогда́ не была́ сча́стлива, я тепе́рь несча́стна и никогда́, никогда́ не бу́ду сча́стлива, никогда́! Не де́лайте так, что́бы я страда́ла ещё бо́льше! Обеща́ю, я прие́ду в Москву́. А тепе́рь расста́немся! Мой ми́лый, до́брый, дорого́й мой, расста́немся! Она́ ста́ла бы́стро спуска́ться вниз и всё смотре́ла на него́, и по глаза́м её бы́ло ви́дно, что она́ в са́мом де́ле не была́ сча́стлива. Гу́ров постоя́л немно́го, послу́шал, пото́м, когда́ всё вокру́г ста́ло ти́хо, взял своё пальто́ и ушёл из теа́тра.

Part 4 - Часть четвертая

И А́нна Серге́евна ста́ла приезжа́ть к нему́ в Москву́. Раз в два-три ме́сяца она́ уезжа́ла из С. и говори́ла му́жу, что е́дет посове́товаться с профе́ссором о свое́й же́нской боле́зни, – и муж ве́рил и не ве́рил. В Москве́ она́ остана́вливалась в «Славя́нском база́ре» и сра́зу же посыла́ла к Гу́рову челове́ка в кра́сной ша́пке. Гу́ров ходи́л к ней, и никто́ в Москве́ не знал об э́том.
Одна́жды он шёл к ней в зи́мнее у́тро. С ним шла его́ дочь, кото́рую хоте́лось ему́ проводи́ть в гимна́зию, э́то бы́ло по доро́ге. Шёл снег.
– Тепе́рь три гра́дуса тепла́, но идёт снег, – говори́л Гу́ров до́чери. – Но ведь тепло́ то́лько на земле́, а наверху́ в атмосфе́ре совсе́м друга́я температу́ра.
– Па́па, а почему́ зимо́й не быва́ет гро́ма?
Он объясни́л и э́то. Он говори́л и ду́мал о том, что вот он идёт на свида́ние и ни одна́ душа́ не зна́ет об э́том и, возмо́жно, никогда́ не бу́дет знать. У него́ бы́ли две жи́зни: одна́, кото́рую ви́дели и зна́ли все, кому́ э́то ну́жно бы́ло, по́лная обма́на, о́чень похо́жая на жизнь его́ знако́мых и друзе́й, и друга́я – та́йная. Всё, что бы́ло для него́ ва́жно, интере́сно, необходи́мо, в чём он не обма́нывал себя́, происходи́ло та́йно от други́х, всё же, что бы́ло его́ непра́вдой, наприме́р, его́ рабо́та в ба́нке, его́ «ни́зшая ра́са», то, как он спо́рил в клу́бе, ходи́л с жено́й на пра́здники, – э́то ви́дели и зна́ли все.

И так родило́сь его́ мне́ние о други́х: он не ве́рил тому́, что ви́дел, и всегда́ ду́мал, что у ка́ждого челове́ка есть его́ настоя́щая, са́мая интере́сная жизнь. Ка́ждая жизнь де́ржится на та́йне, и, наве́рное, поэ́тому культу́рный челове́к так хо́чет, что́бы уважа́ли его́ та́йну. Гу́ров проводи́л дочь в гимна́зию и пошёл в «Славя́нский база́р». Он снял шу́бу внизу́, подня́лся наве́рх и ти́хо постуча́л в дверь. А́нна Серге́евна, в его́ люби́мом се́ром пла́тье, уста́лая по́сле доро́ги, ждала́ его́ со вчера́шнего ве́чера; она́ была́ бледна́, смотре́ла на него́ и не улыба́лась, и когда́ он вошёл, она́ сра́зу же обняла́ его́. Как бу́дто они́ не ви́делись го́да два, поцелу́й их был до́лгий, дли́нный.

– Ну, как живёшь там? – спроси́л он. – Что но́вого?
– Подожди́, сейча́с скажу́… Не могу́. Она́ не могла́ говори́ть, потому́ что пла́кала. Вста́ла к нему́ спино́й и поднесла́ плато́к к глаза́м.
«Ну, пусть попла́чет, а я пока́ посижу́», – поду́мал он и сел в кре́сло. Пото́м он позвони́л и сказа́л, что́бы ему́ принесли́ ча́ю; и пото́м, когда́ пил чай, она́ всё стоя́ла к нему́ спино́й… Она́ пла́кала от волне́ния, от мы́сли, что их жизнь так грустна́; они́ ви́дятся то́лько та́йно. Ра́зве мо́жно так жить?
– Ну, переста́нь! – сказа́л он.

Для него́ бы́ло я́сно, что э́та их любо́вь ко́нчится ещё не ско́ро, неизве́стно когда́. А́нна Серге́евна привыка́ла к нему́ всё сильне́е, о́чень люби́ла его́, и бы́ло бы невозмо́жно сказа́ть ей, что всё э́то должно́ же име́ть когда́-нибудь коне́ц; да она́ бы и не пове́рила э́тому. Он подошёл к ней и взял её за пле́чи, что́бы приласка́ть, пошути́ть, и в то вре́мя уви́дел себя́ в зе́ркале. Голова́ его́ уже́ станови́лась седо́й.

И ему́ показа́лось стра́нным, что он так постаре́л за после́дние го́ды. Пле́чи, на кото́рых лежа́ли его́ ру́ки, бы́ли теплы́ и дрожа́ли. Он пожале́л э́ту жизнь, ещё таку́ю тёплую и краси́вую, но, наве́рное, уже́ бли́зкую к тому́, что́бы нача́ть вя́нуть, как его́ жизнь. За что она́ его́ лю́бит так? Он всегда́ каза́лся же́нщинам не тем, кем был, и они́ люби́ли в нём не его́ самого́, а челове́ка, кото́рого приду́мывали и кото́рого они́ в свое́й жи́зни о́чень иска́ли; и пото́м, когда́ замеча́ли свою́ оши́бку, то всё равно́ люби́ли. И ни одна́ из них не была́ с ним сча́стлива. Вре́мя шло, он знако́мился, расстава́лся, но ни ра́зу не люби́л; бы́ло всё, но то́лько не любо́вь.

И то́лько тепе́рь, когда́ у него́ голова́ ста́ла седо́й, он полюби́л по-настоя́щему – пе́рвый раз в жи́зни. А́нна Серге́евна и он люби́ли друг дру́га, как о́чень бли́зкие, родны́е лю́ди, как муж и жена́, как хоро́шие друзья́; им каза́лось, что сама́ судьба́ вы́брала их друг для дру́га, и бы́ло непоня́тно, для чего́ он жена́т, а она́ за́мужем; и как бу́дто э́то бы́ли две перелётные пти́цы, кото́рых пойма́ли, и тепе́рь они́ должны́ жить в ра́зных кле́тках.

Они́ прости́ли друг дру́гу то, чего́ стыди́лись в своём про́шлом, проща́ли всё сейча́с и чу́вствовали, что любо́вь измени́ла их. Ра́ньше в гру́стные мину́ты он успока́ивал себя́ ра́зными мы́слями, каки́е то́лько приходи́ли ему́ в го́лову, тепе́рь же ему́ бы́ло не до мы́слей, он чу́вствовал жа́лость, хоте́лось быть че́стным, ла́сковым… – Переста́нь, моя́ хоро́шая, – говори́л он, – попла́кала – и хва́тит… Тепе́рь дава́й поговори́м, что́-нибудь приду́маем. Пото́м они́ до́лго сове́товались, говори́ли о том, как сде́лать, что́бы не встреча́ться та́йно, не обма́нывать, не жить в ра́зных города́х, ча́ще ви́деться.

– Как? Как? – спра́шивал он с волне́нием. – Как?

И каза́лось, что ещё немно́го – и они́ найду́т реше́ние, и тогда́ начнётся но́вая, прекра́сная жизнь; и им бы́ло я́сно, что до конца́ ещё далеко́-далеко́ и что са́мое сло́жное и тру́дное то́лько ещё начина́ется.

что уодноывхалвдыльджптвыолТI am text block. Click edit button to change this text. Lorem ipsum dolor sit amet, consectetur adipiscing elit. Ut elit tellus, luctus nec ullamcorper mattis, pulvinar dapibus leo.

Welcome to Russian language course

Do you want to speak Russian fluently? You have come to the right site to learn it.

Help my project

top
Russian Language Course © All rights reserved.